Вторник, 24.10.2017
NAUBET
Сайттың мәзірі
Бағалау
Оцените мой сайт
Жалпы жауабы: 187

Коллективизация в Казахстане: трагедия крестьянства

Па рубеже 20—30-х годов нэповская линия развития исторического действия была заблокирована идеями ционаристкого утопизма,густо замешанными на дрожжах тоталитарного политического мышлении. На долгие и му¬чительные десятилетия в сфере экономики и общественно-политической жизни воцарился тотальный дух «силовой» альтернативы.

Глубоко трагические последствия возымела его роковая данность в сельском хозяйстве. Выдвинутые во главу угла политики в деревне внеэкономические императивы с их ори¬ентацией на жесточайший командно-административный террор, не только дискредитировали идею кооперирования кре¬стьянства, по и сводили на нет се позитивные потенции. «Ве¬ликий перелом» начинал безжалостно разламывать сельские структуры, исподволь подготавливая грядущие проблемы об¬щества

В этих условиях основным движителем процесса коопе¬рирования непосредственных производителей становились не столько действительное творчество масс и осознанная «снизу» номическая целесообразность, сколько грубая сила и директивно санкционированное принуждение с его систе¬мой противоправных атрибутов обеспечения. И одним из первых подтверждений тому служил уже сам факт установ¬ления зональных сроков и темпов проведения коллективи¬зации сельского хозяйства, когда вся страна, словно театр военных действий, была поделена па ударные плацдармы и районы шелонированного продвижения компании,Казахстан, волею сталинского руководства, был отнесен к той региональной группе, где коллективизацию необходи¬мо было в основном завершить весной 1932 года (за исклю¬чением кочевых и полукочевых районов). Тем не менее в республиканских чиновно-бюрократических чертогах даже чти форсированные сроки воспринимались как некая план¬ка, которую во что бы то ни стало нужно перепрыгнуть». Типичный образчик подобного усердия зафиксирован, напри¬мер, в постановлениях V пленума Кызыл-Ординского окружкома ВКП(б), где прямо ставилась задача полностью кол¬лективизировать сельское хозяйство округа уже к концу 1931 года.

По-видимому, иного мышления в условиях командно-ал-министративной системы попросту не могло и быть, ибо в ее установках коллективизация ассоциировалась не иначе, как с очередной ударной кампанией. А логика данного явления предполагала всегда один к тот же апофеоз — досрочно по¬бедный рапорт. Поэтому понятно, что очень скоро вся пар¬тийно-политическая работа и деловые качества местного ап¬парата стали оцениваться в контексте исключительно одного критерия — процента коллективизированных хозяйств.

Директивные органы как будто бы и предостерегали от чрезмерного забегания вперед, однако, имевшиеся па этот счет многочисленные прецеденты в большинстве своем ква¬лифицировались как «издержки революционного рвения» или неопытность и в худшем случае вызывали дисциплинарные взыскания. Куда как суровее трактовались обратные тен¬денции, которые очень часто расценивались как проявление «правого оппортунизма» или даже вредительство. Л подобные обвинения уже в то время были чреваты самыми печальными последствиями. Одним словом, весь комплекс политико-идеологических регулятивов нацеливал больше на гонку за рекордными показателями, нежели па разумные темпы, (если вообще можно говорить о какой-нибудь разум¬ности по отношению к такому абсолютно иррациональному феномену как коллективизация).

Понятно, что очень быстро общественный организм стал испытывать приступ почти что параноидальной процентома¬ния. Районы и округа республики соревновались друг с дру¬гом в напыщенности победных реляций. Газеты не успевали давать ежедневно меняющуюся информацию с «колхозного фронта». Если в 1928 г. в Казахстане было коллективизировано 2 процента всех хозяйств, то уже на 1 апреля 1930 г. - 50,5. а к октябрю 1931 г. -- около 65 процентов. А ряд «маяков» колхозного движения перекрыл и эти показатели. Так, ска¬жем, в Уральском к Петропавловском округах на это время в колхозах числилось свыше 70 проц. имеющихся там хо¬зяйств. Не менее крутую параболу выписывала колхозная динамика в других регионах края. Поэтому неудивительно, что к началу осени 1931 г. в республике засчитывалось 78 районов {из 122), где коллективизацией было охвачено от 70 до 100 проц. дворов.

Однако, если количественные характеристики вызывали на всех уровнях иерархической отчетности чувство оптимизма, то их качественная ипостась порождала сомнения, случайно в документах того периода обильно присутствует эпитеты типа «бумажный», «души», пли «лжеколхоз». Даже наиболее беспрекословные и готовые па все функционеры в своих комментариях для вышестоящих инстанций были вы¬нуждены признать, что подавляющее большинство стреми¬тельно «организовавшихся социалистических форм произ¬водства» не выдерживает сколько-нибудь серьезной критики и могут считаться таковыми лишь весьма и весьма условно. Но даже эти вынужденные откровения мало смущали крае¬вое руководство, которое, несмотря ни на что, продолжало накручивать темпы кампании, реагируя на проблему больше в виде словесной демагогии.

Детонатором «колхозного взрыва» в крае послужила от¬нюдь не крестьянская инициатива, как это пытались пред¬ставить органы официальной пропаганды. Здесь прямо ска¬зывались методы откровенного давления. Нарушения принципа добровольности и элементарной законности вообще с самого начала приняли повсеместный характер. Сплошь и рядом во время проведения сельских сходов вместо обращения «кто хочет вступить в колхоз» звучала зловеще-вопро¬шающая риторика «кто против коллективизации». В тех слу¬чаях, когда крестьянство не проявляло «доброй воли» и но спешило избавляться от «буржуазной» частной собственно¬сти, к ним применяли иные «воспитательные» меры. Так, источники сообщают о таких фактах, как имитация расстрелов (когда по несколько раз умышленно стреляли вы¬ше головы, якобы приговоренного к расстрелу, что, естественно, доводило жертву до потери рассудка, раздевание на морозе и вождение под конвоем по снегу через всю деревню, насильное заталкивание в ледяную прорубь и т. д.). Распро¬страненными являлись и такие приемы принуждения, как лишение избирательных прав, угрозы выселения за пределы района проживания или превентивный арест.

Излюбленным средством наиболее рьяных коллективизаторов было огульное зачисление колебавшихся в так называемые подкулачники. Эта категория представлялась столь универсальной, что больная фантазия чиновных исполнителей могла подвести под нее кого угодно. Бывало, снять это обвинение можно было лишь «поплакавшись в жилетку» Всесоюзному старосте, что, конечно, удавалось далеко не каждому.Чрезвычайный характер кампании с особой силой проя¬вился в тех мерах, которые разворачивались в рамках кур¬са на ликвидацию кулачества и байства как класса. Колли¬зии его затронули не только эксплуататорские слои аула и деревни - - в водоворот драматических событий оказалась втянутой большая часть зажиточных (но при этом трудовых) и середняцких хозяйств.

Своего рода предтечей обрушившихся на крестьянство репрессий стали сельскохозяйственные заготовки. Уже в хо¬де их произошла заметная эскалация силового нажима. О масштабах его можно судить хотя бы по тому факту, что в течение только двух хлебозаготовительных кампаний (1928— 1929 и 1929—1930 гг.) и только по трем округам (Акмолинскому Петропавловскому и Семипалатинскому) в ре¬зультате применения 107-ой и 61-ой статей Уголовного кодекса РСФСР были осуждены 34 120 человек и привлече¬ны к административной ответственности 22 307 хозяйств. Кроме того, взыскано штрафов и изъято имущества более чем на 23 млн. рублей, конфисковано скота — 53,4 тыс. го¬лов, хлебных запасов — 631 тыс. пудов, различных строе¬ний — 258 единиц3. Показательно, что даже по официальным признаниям в общей массе судебно и административно привлеченных, кулацкие хозяйства составляли несколько больше половины. Заготовительные акции встречали сопротивление и со стороны только что созданных колхозов. Многие руководи¬тели в то время еще не до конца осознали, что решения о форсированном расширении сельхозартелей формы произ¬водства во многом определялись задачей обеспечения удоб¬ной и бесконфликтной «перекачки» прибавочного (а очень часто и необходимого) продукта деревни в фонд накопле¬ния индустриализации. Они еще не успели свыкнуться с мыслью, что общественные закрома должны рассматривать¬ся не как элемент расширенного воспроизводства колхозной экономики и фактор повышения материального благосостоя¬ния членов сельхозартелей, а, скорее, как своеобразная транзитная база продвижения хлеба за кордон в целях по¬лучения валюты.

Поэтому в первое время находилось немало работников; наивно пытавшихся апеллировать к разумным пределам. Например, бюро Мендыгаринского райкома партии долго не соглашалось с твердыми заданиями по заготовкам, спущен¬ным из Краевого комитета ВКП(б). Когда же нажим усилился, секретарь райкома с откровенным разочарованием за¬явил: «Ну что же, раз так, то я возьму все до квашни,разую и раздену все колхозы и они разбегутся» (и это оказалось не с голь уж далеким от истины предсказанием). Из другого1 райкома (Каралыкского) сообщали: «Экономика района окончательно подорвана непосильными планами. Колхозники, а также бедняки и середняки не имеют перспективы своего существования. Мы оттолкнули от себя колхозников, они от пас уходят». И подобных «демаршев капитулянтского оппортунизма», как расценивало все это тогдашнее руко¬водство республики, было предостаточно.

Когда же стало ясно, что упования па нужду не только не действуют, но и вызывают обратную реакцию (крайне печальную для критиков «борбы за хлеб»), в ход пошли всевозможные ухищрения. Для того, чтобы оставить себе па пропитание и семена хоть какую-то толику выращенного уро¬жая, колхозники специально не выкашивали полосы хлеба у дорог, межей и арыков, недоочищали зернотока, пропуска¬ли зерно в мякину, оставляли на полях колосья, использо¬вали умышленно неотрегулированные молотилки с целью пропуска в солому колосьев и т. д., и т.

Вскоре, однако, эти «маленькие хитрости» стали пресе¬каться более сурово. После того, как 7 августа 1932 года был принят драконовский Закон «Об охране имущества го¬сударственных предприятий, колхозов и кооперации и укре¬плении общественной (социалистической) собственности», за подобные дела грозил расстрел, а при «смягчающих обстоя¬тельствах» — десять лет тюрьмы с конфискацией имущест¬ва7. Только за первый год действий этой антиконституционной нормы в Казахстане было осуждено 33345 человек, ил них 7728 колхозников и 5315 трудящихся-единоличников (как сказано в отчетах). Как сообщают источники, во вто¬рой половине 1931 г., т. е. до принятия закона, по делам,связанным с заготовками, было расстреляно 79 человек. Мо даже эти вопиющие цифры меркнут па фоле террора раз¬увшегося вслед за этим. Хотя чиновники из Казахского отделения Верховного Суда придерживались иного мнения В отчетном докладе за 1933 г.они,словно речь идет о поголовье скота, отмечают: «…уменьшение количество приговоренных к расстрелу в период с 5 мая по 1 августа 1933г. На 44% (с 305 до 163 человек)нельзя признать нормальным ». Тут же запоздало констатируется, что «па 163 осуж¬денных к расстрелу только 18 классовочуждых элементов» (последняя фраза ясно даст понять что социальная принад¬лежность могла служить «оправдательным» основанием для лишения человека жизни.

Поводом для жестокого наказания могли стать самые пустяковые провинности. Примеров тому буквально согни. Приведем здесь лини, несколько наиболее характерных слу¬чаев из судебной практики того периода. Нарсуд Курдайского района приговорил к 10 годам ли¬шения свободы колхозника Самойленко за одноразовое использование«общественных "лошадей» "в поездке но личным делам; Усть-Каменогорский суд дал тот же срок (ниже не было) Колпакову за то, что его дети «украли» 6 кг проса, а середняку Астафьеву за «кражу» 17 кг зерна (по-видимо¬му, судьи квалифицировали данное «дело» как крупное хи¬щение, ибо во многих случаях «народные» судьи не раздумывая судили и за несколько сот граммов): Сталинский нарсуд (совпадение глубоко символичное) отправил в лаге¬ря колхозников Д. Воробьева и II. Дудипа, имевших несча¬стье не усмотреть, как па колхозную лошадь свалился стог сена и повредил ей глаз; тем же судом был обречен на ужа¬сы ГУЛАГа В. Ковчуг, ударивший лопатой строптивого вер¬блюда. Над определениями судов, наверное, можно было бы посмеяться, если бы они не являли собой горестных реалий набиравшего силу сталинизма.

Крайне тяжелыми последствиями обернулось так называ¬емое раскулачивание. В директивах, доведенных до мест¬ных органов, указывалось, что удельный вес ликвидируемых кулацких дворов по отношению к общей массе хозяйств не должен превышать 3—5 процентов- Но по многих районах подобного количества кулаков никак не набиралось. Однако система на то и была командно-административной, чтобы всякая спущенная сверху установка без какого бы то ни было осмысления и препирательства ударно претворялась в жизнь, пусть даже ценой конфликта с элементарной логи¬кой. Именно поэтому численность раскулаченных почти все¬гда и везде «подтягивалась» до самого верхнего предела. Л нередко план «по валу» выполнялся настолько усердно, что фактически превышал в два, а то и три раза субъективно установленный контингент. Так было, например, в Красно¬армейском районе Петропавловского округа, где экспроприации оказались подвергнутыми 7 проц. всех хозяйств (496 дворов), т. е. втрое больше, чем насчитывалось инди¬видуально обложенных налогоплательщиков. А в одном из сел Боровского района Кустанайского округа было опреде¬лено к выселению сразу 37 хозяйств10, хотя поверить, что в одной деревне имелось около четырех десятков частных предпринимателей кулацкого типа более чем трудно.

Подобные «достижения» имели очень простое объяснение: наряду с сугубо эксплуататорскими элементами раскулачивались (а точнее было бы сказать, «раскрестьянивались») зажиточные и середняцкие хозяйства. Основной индикатор частнокапиталистического уклада - - использование наемного труда (что кстати, после 1 февраля 1930 г. было запрещено) - растворился в обилии надуманных при¬знаков, выражавших скорее производственную мощность го-го или иного хозяйства, чем его действительную социально-экономическую природу. Достаточно было иметь, скажем, дом с железной крышей пли пару лошадей и риск попасть в разряд кулаков обретал реальность.

Следует также учитывать, что конкретные решения об экспроприации или выселении кулаков принимались на общих сходах колхозников, бедняков и батраков. Л поскольку конфискованное имущество передавалось в качестве вступи¬тельных взносов бедняков и батраков в неделимые фонды колхозов (к лету 1930 г. доля стоимости имущества раску¬лаченных в неделимых фондах колхозов Казахстана составила 25,2 проц.) и. а частью раздавалось бедноте, то подчас за «классово строгими» резолюциями оказывались на самом деле обыденные меркантильно-личностные интересы.

Нередко середняки и зажиточные попадали в «кулацкие списки» в силу действия субъективно-эмоционального наст¬роя массы, подхлестываемого всеобщим ажиотажем «нара¬стающей классовой борьбы», чувством причастности к разо¬блачению «затаившихся врагов». Тем более, что огульные обвинения не являлись строго наказуемыми и даже поощрялись моральной индульгенцией в виде занесения в «скрижали борцов за социальную справедливость».

К сожалению, масштабы раскулачивания в Казахстане пока не поддаются точной оценке, так как репрезентатив¬ность (мера представительности) выявленных материалов еще не вызывает удовлетворения. На сегодня, историография располагает лишь фрагментарными сведениями па этот счет. Тем не менее даже отрывочные данные позволяют кон¬статировать беспрецедентную массовость этой трагедии. В саном деле, можно ли как-то иначе трактовать тот факт, что на I июля 1938 г. в стране имелся порожденный сталинизмом контингент спецпоселенцев (до 1934 г. отправ¬ленные в «кулацкую ссылку» крестьяне назывались спецпе¬реселенцами, в 1934—1944 гг. - спецпоселенцами) числен¬ностью почти в миллион человек12. По состоянию на конец 1938 г. в концентрационных лагерях страны находилось 1317195 человек, в колониях — 350 53813, Одним словом, «монолитность системы» во многом обеспечивалась постоянным пребыванием в ГУЛАГе до трех миллионов несчастных. Только фашистская Германия обошла нас в этом рекорде вселенского антигуманизма.

Что касается нашей республики, то здесь уже на 15 мар¬та 1930 г., т. е. всего через месяц после принятия постанов¬ления ЦИК и СЫК КАССР «О мероприятиях по укрепле¬нию социалистического переустройства сельского хозяйства в районах сплошной коллективизации и по борьбе с кулаче¬ством и байством», было арестовано и предано суду 3113 человек, а 2 450 хозяйств подлежало выселению за пределы округа проживания11. Но данным же Отдела по спецпереселенцам ГУЛАГа ОГПУ в 1930—1931 гг. численность крестьян, отправленных в «кулацкую ссылку», достигла и Казахстане 6765 человек, В основном они расселялись за пределами округа проживания, но в границах Казахстана (это ка¬салось, однако, только членов семей, их же главы были ли¬бо арестованы, либо сосланы па Кольский полуостров и Ко¬лыму).

В то же время территория Казахстана была определена сталинским руководством я качестве «кулацкой ссылки» для многих и многих десятков тысяч крестьян из других райо¬нов страны. По сведениям того же Отдела по спецпереселенцем ГУЛАГа ОГПУ, в республику была выселена 46 091 семья, или 180 015 человек15. Это были крестьяне с Нижней и Средней Волги, из Центрально-Черноземной обла¬сти, Нижегородского края, Московской области, Средней Азии и Закавказья.

Таким образом, в стране был создан гигантски"! Агро-ГУЛАГ. Его узниками стали наиболее предприимчивые, опытные и квалифицированные работники, строившие свое хозяйство на основе изнурительной, продолжавшейся из го¬да в год самоэксплуатации, являвшие собой, что называет¬ся, «крестьянскую косточку». И поистине было безгранично лицемерие режима, создававшего каторжные резервации для якобы трудового перевоспитания эксплуататоров.

Трагедия этих людей безмерна. Их грузили в эшелоны, на сборы подчас лишь сутки. Что в этих условиях можно было взять, кроме самого необходимого скарба? Иногда успевали захватить лишь чугунки, самовары, иконы и т. д. Нее остальное, т. е. нажитое долгой жизнью добро, оставалось активистам-люмпенам. Эшелоны шли неделями, а то и месяцами. На немногих станциях, где предполагались остановки, поезда загонялись в тупики (подальше от постороннего глаза), а их невольные пассажиры строились в колонну. Затем всех заставляли встать, коленями на снег (а руки за голову), В таком виде колонна застывала на несколько часов. За малейшие раз¬говоры пли движения - удары прикладами и натравливание собак. Понятно, что после та коп экзекуции многие уже не поднимались.

Все эти нечеловеческие страдания, отражены в одной из песен карагандинских спецпереселенцев: Мы жили крестьянским хозяйством, Трудясь от зари до зари. Умели мы многое делать, Орловцы, мордва, полгари. Но год наступил тридцать первый, Нас стали по тюрьмам сажать, А жен и детей — малолеток, Семьей кулака обзывать. Лишили нас прав и свободы. Родных нас лишили полей. Повыгнали всех нас из дома — И жен, стариков и детей. Привезли нас к железной дороге, В вагоны набили битком, Закрыли все наглухо двери И -в путь. Л что было потом! Мы смрадом параши дышали, Пас мучила жажда в пути, И дети от жажды стонали: «Водички! Водички! Воды».

Глубоко антигуманная идеология сталинизма многое объ¬ясняет и в той страшной трагедии, которая выпала на долю казахского аула. По своим масштабам она затмила вес сколько-нибудь известные прецеденты из исторического про¬шлого народа. Событийная канва горестного мартиролога была завяза¬на здесь на вес той же пагубной идеи сверхфорсированной коллективизации. Однако катастрофические последствия от ее реализации многократно усугублялись извращениями по линии сельхоззаготовок и так называемого планового оседания кочевых и полукочевых хозяйств.

Компания по заготовкам скота с самого начала приняла в ауле характер чрезвычайной акции времен военного коммунизма (хотя даже в тот трудный период казахское хозяй¬ство не знало ничего подобного). Размеры заготовок опреде¬лялись плановыми заданиями, по те, как оказалось, имели в своей расчетной основе фальсифицированные данные о ко¬личестве у населения скота. Случалось что в том числе и потому, что более или менее достоверные первоначальные сведения (налоговый учет Наркомфина) в ходе своего продвижения от одно:! бюрократической инстанции к другой претерпели очень существенные поправки в сторону увеличения (при этом говорилось, что финансовые органы, дескать, недоучли огромное сокрытие скота от налогообложения).

В результате приписок и грубого волюнтаристского пла¬нирования па районы спускались задания, намного превы¬шавшие реальную численность имевшегося в наличии скота. В этой связи характерен пример Балхашского района, рас¬полагавшего стадом в 173 тысячи голов скота, но получив¬шего разверстку почти на 300 тысяч единиц'. Уже отсюда видно, что при заготовках востребовался даже тот скота, тучные стада которого существовали лишь в воображении чиновников.

Естественно, что очень скоро в краевые органы стал по¬ступать поток жалоб. Но на них мало кто реагировал. Да и сама реакция была вполне в духе времени. Так, 3. Торегожин (замнаркома заготовок — Авт.) озабоченно сообщал, что, согласно рассчитанному им баланса, при существующих объемах заготовок животноводство в республике вряд ли выстоит. Ответ последовал незамедлительно через воинст¬вующую статью в официозе «Большевик Казахстана». Здесь в частности писалось: «В балансе ...ярко проявилась вся суть правооппортунистической, механической методологии, теоретическая беспомощность, полное непонимание маркси¬стско-ленинской диалектики... Автор ухватился за количественное снижение поголовья. Последнее — факт. Но ползучий уклонист за этим фактом не видит более существенных эко¬номических и политических изменений... За внешней, поверх-постной стороной событий, близорукий эмпирик не видит действительного роста социализма»".

Не менее ярким «обличительным пафосом» отличались вердикты, сформулированные в более высоких сферах. Например, бюро Казкрайкома ВКП(б), раздраженное исходя¬щей от некоторых районных руководителей критикой, вынес¬ло специальное постановление. В нем был буквально следующий текст: «Крайком решительно осуждает тенденции от дельных районов и работников - не выполнять планы и ослабить темпы мясозаготовок... под прикрытием разговоров о сокращении стада, о необходимости сохранения производ¬ственного скота, ... как тенденции, вытекающие из правооппортунистического непонимания пил скотозаготовок как органи¬ческой части социалистической реконструкции животновод¬ства (выделено нами. - Авт.], как важнейшего рычага обеспечения индустриализации страны»19. Вскоре лозунг «Перегибов не допускать - - парнокопытных не оставлять!», рожденный зловещей иронией бездушных исполнителей, стал определяющим в кампании. Как отмечал один из ее рети¬вых проводников, «миндальничать не приходилось»20. И не миндальничали. Тем более, что по меркам заезжих загото¬вителей 25—30 баранов в хозяйстве выглядели чуть ли не как «сверхбогатство», от которого не убудет. Между тем, специфика кочевого способа производства до¬пускала подобное количество скота лишь как жизнеобеспечивающий минимум. Для воспроизводства же и нормально¬го функционирования хозяйственной ячейки требовалось го¬раздо больше. По эта объективная предпосылка не принималась по внимание, и хозяйству этому в лучшем случае ос¬тавлялось 2—3 барана, что ставило его па грань безысход¬ности (опасаясь, что заберут и оставшихся баранов, ското¬воды их тут же забивали).

Под прикрытием государственных интересов творились беззакония и при заготовках в ауле других видов сельско¬хозяйственной продукции. Так, в целях «ударного» проведе¬ния заготовки шерсти в ряде мест заставляли стричь овец прямо в стужу, посреди суровой зимы, что не могло не при¬вести к массовому падежу скота.

Многократны были случаи, когда в поисках хлеба загото¬вители наезжали в скотоводческо-земледельческие аулы и выколачивали его из хозяйств, имевших крошечные, чисто потребительские посевы. У них подчистую забиралось даже то ничтожное количество зерна, с которым связывалась един¬ственная надежда на выживание. Обязательные хлебозаго¬товки вопреки всякой логики распространялись и на несеющие хозяйства сугубо животноводческих районов. Страшась быть обвиненными в саботаже, их население было вынуждено обменивать свой скот па хлеб и сдавать последний в счет заготовок. Понятно, что вследствие этого норма потреб¬ления начинала тяготеть к своему минимуму, предвещая близкий голод:

Сильнейший удар нанесла по Казахскому хозяйству силовая седентаризация (оседание) скотоводов-кочевников и полукочевников. Идеология оседания тесно увязывалась с полной транс¬формацией хозяйственных форм. Иначе говоря, пути прогресса казахского крестьянства виделись исключительно в эволюции (административно направляемой) скотоводческого хозяйства в земледельческое или стационарное животновод¬ческое (так называемое социалистическое отгони о-пастбищ¬ное).

Между тем государству, опирающемуся на неразвитые, фактически доиндустриальные производительные силы, радикальное преобразование традиционного аграрного фундаментализма, было, конечно же, не под силу. Кроме того, следовало учитывать, что кочевничество являло собой от¬нюдь не примитивный (как это многим представлялось), по чрезвычайно сложный тип хозяйственно-культурной деятельности с непростой социальной организацией и многоуровне¬вым комплексом институциональных связей. Преобладавшие здесь общинные структуры в течение веков формировали уникальную корпоративную психологию и традиционные идеологические установки с их смещенными в реальности стереотипами. Все это, соединяясь в едином векторе, было способно вызывать сильный иммунитет по отношению к лю¬бым стандартно запланированным акциям, игнорирующим конкретно-исторические реалии.

Принципиально важно было и то, что в тех условиях кочевое скотоводство сохраняло свою экологическую рациональность. Пастбищно-кочевое скотоводство являлось именно тем типом хозяйственно-культурной деятельности, который на том доиндустриальном уровне развития производи¬тельных сил единственно только и мог интегрироваться, вписаться в аридную среду, каковой представлялась терри¬тория Казахстана*. Только через помадный (кочевой) способ производства можно было относительно эффективно ос¬воить гигантские пустынные и полупустынные ландшафты, т. <л социально адаптировать обширное аридное пространство.

Наряду с. этим необходимо особо подчеркнуть, что и то время кочевое хозяйство еще не исчерпало свой экономиче¬ски;') потенциал, оставаясь во многом экономически целесо¬образной системой. Эго очевидно, ибо в пределах фактора аридности способность гармонично «влиться» в среду оби¬тания одновременно означала и возможность ее экономически продуктивного освоения. И, наоборот, отторжение при¬родной средой неадекватных: хозяйственных вторжений (на¬подобие целинной эпопеи) неминуемо вызывало бы если к не полное блокирование, то во всяком случае, сильную псм-1-ралнзацкю желаемых экономических целеполаганий.

Однако все эти моменты в одних случаях воспринима¬лись не более как досадные мелочи, которые можно попрос¬ту не замечать, а в других -выдавались за злобный имидж, выдуманный некоей националистической оппозицией или «великодержавными шовинистами от науки», Как показывают источники, кампания по оседанию коче¬вых и полукочевых хозяйств имела следующую динамику, В 19:-0 г, - - 87 1,% хозяйств, 1931 г. — 77508, 1932 г. -77674 и в 1933 г — 242208. Для проведения коллективизации и оседания наряду с местными «коллективизаторами» Казкрайком привлек 8 ты-с::-1 рабочих. Кроме того, в республику было направлено 1204 двадцатипятитысячника из Москвы, Ивапсво-Везнесенска, Харькова, Ленинграда. «Застрельщики» из города очень часто понимали смысл, и сам механизм оседания весьма утрировано. Для них весьма часто это означало стягивание с огромного радиуса сотен и сотен хозяйств в одно место (подчас лишенное кормовых и водных ресурсов). Следствием подобного скопления было то, что скотоводы ли¬шались хозяйственного простора и возможности маневриро¬вать стадами в поисках воды и корма. Очень быстро войдя в революционны'1, раж, «посланцы партии из далеки* краев» пошли в своем примитивизме еще дальше. Подразумевая под оседанием организацию стационарных поселков, они ста¬ли насаждать в Степи такой 1ип расселения который до точности повторял планировку российской деревни. Для этого многочисленные юрты прямо на снегу выстраивались в иде¬ально правильные квадраты. Бывало, что для построения квартала не хватало юрт, что. Видимо, удручало «эстетствующих прогрессистов». Тогда сгонялись еще несколько аулов (т. е. общин), юрты которых дополняли «деревенские улицы», призванные носить имена товарищей Кагановича, Ро¬зы Люксембург или «вождя всех трудящихся Казахстана тов. Голощекина».

Не успев выйти из состояния прострации, вызванного административно-форсированными методами камлании по осе¬данию, население аула было тут же втянуто в молох еще более стремительной и нажимной коллективизации, Собственно говоря, массовое оседание кочевых и полукочевых хо¬зяйств и было-то задумано в тесной увязке с коллективиза¬цией. Это видно уже из постановления Пленума Казкрайкома (декабрь 1929 г.), в котором строго предписывалось «по¬ставить весь план практических работ в области форсирования оседания и хозяйственного укрепления оседающего населения с таким расчетом, чтобы оседание производилось на основе стопроцентной коллективизации (выделено на¬ми, — Авт.) всех оседающих бедняцко-середняцких хо¬зяйств». Наряду с этим, директивные органы потребовали «стимулировать коллективизацию животноводческих хозяйств в таких же темпах, как по зерновому хозяйству»23. Вольно или невольно это глубоко ошибочная установка давала «зеленый свет» новым перегибам. Скотоводческие хозяйства в экстренном порядке и сплошными массивами зачислялись в до того неведомые им сельскохозяйственные артели. Напри¬мер, в Абралинском районе было сразу же коллективизиро¬вано 70% всех хозяйств, Джамбейтинском — 80, Беркалинком — 84, Джаныбекском — 95 проц. и т. д.

В начале марта и апреля 1930 г. были опубликованы ста¬линские статьи «Головокружение от успехов» и «Ответ то¬варищам колхозникам». Оба документа долгое время рас¬сматривались в историографии как этапные в нормализации колхозного движения. Между тем источники обнаруживают, что в Казахстане (да и по стране в целом) и после того, как прозвучал «глас божий», все оставалось по-прежнему: адми¬нистративно-бюрократический террор продолжал раскручиваться. Причем, как и раньше, он санкционировался самыми высокими инстанциями республики и, следовательно, не мог объясняться ссылками на непонимание или «искривление партийной линии па местах» (как это имеет место во мно¬гих работах). В постановлениях Казкрайкома, принятых в течение мая—августа 1931 г., без какой-либо двусмысленно¬сти перед животноводческими районами ставилась задача «выйти на линию более высоких темпов коллективизации».

При этом в животноводческих колхозах мера обобществ¬ления перешагнула всякие допустимые пределы. Источником расширительного толкования процессов социализации слу¬жили категоричные команды, исходившие из «коридоров власти», в том числе из тога же Казкрайкома. В решениях одного из его пленумов черным но белому было записано: «В животноводческих и животноводческо-земледельческих районах основное внимание должно быть направлено на подлог (выделено нами. — Авт.) обобществление в сельскохозяйственных артелях всего товарно-продуктивного ста¬да».

Как это часто бывает, периферийный аппарат в своем рвении пошел еще дальше, демонстрируя при этом недюжинную фантазию. Так, тургайские работники поставили задачу «весь скот обобществить, не оставляя ни одного козленка в индивидуальном пользовании». Другим показалось этого недостаточно, и они решили «в целях изжития мелкособст¬веннической психологии колхозника передать скот одного колхоза другим колхозам», «Творческая инициатива» борцов с частной собственностью очень скоро дала свои результаты. К февралю 1932 г. в Казахстане 87 проц. хозяйств колхозни¬ков и 51,8 проц, единоличников полностью лишилась своего скота,

Куда же девался скот? Будучи обобществленным «сна все 100 проц.», он собирался на колхозно-товарных фермах. Но здесь надо иметь в виду то, что, как и настаивал Казкраиком, в ходе коллективизации ставка делалась на создание крупных животноводческих колхозов. А это понималось, как механическое объединение нескольких сотен хозяйств в ра¬диусе до 200 и более километров в единый колхоз -гигант. Например, на юге республики в Курдайском районе существовало немало сельхозартелей, объединявших 600—800 хозяйств, в Келесском районе из первоначальных 112 колхозов было выделено 35, в Арысском - из 138 было создано 67 сельхозартелей, в Таласском районе в так называемые го¬родки сгонялись до 300—400 хозяйств.
1 2 3 4
Кіру Формасы
Жаңалықтар күнтізбесі
«  Октябрь 2017  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031
Іздеу
Сайттың достары
Rambler's Top100