М 69 Великий джут: Документальная повесть.

 

Народное казахское поверье говорит, что внутри смерча летит дьявол. И поэтому, завидев черный вихрь, люди прогоняют его заклинанием: «Прочь от нас к дому плешивого!»

I

-Первое мое воспоминание - луна. Осень, холодно мы куда-то кочуем. Меня, завернутого, покачивает в теле­ге. Резкая остановка - и я вижу в черном небе огромную луну. Она полная, круглая и ярко светит, Я лежу на спине и долго смотрю на нее не отрываясь. Поворачиваюсь и ясно вижу на земле какие-то коряги с вытянутыми, скрюченными ветками-руками, их много по обеим сторонам дороги: это люди. Они застыли и молча лежат на земле. Я догадал­ся: ни о чем спрашивать не надо. Взрослые не ответят, им не до меня. И какая-то страшная тайна окружает этих зас­тывших людей... Когда вырос, спросил, и тогда мне все рас­сказали. Это были трупы. Бабушка удивлялась: как ты мог запомнить, ведь было-то тебе всего два года. В самом деле, как? Но запомнил. Луна... кочуем... трупы... Было это в тридцать первом году, и перебирались мы тогда из опус­тевшего аула в ТургаЙ...

Поэт Гафу Каирбеков рассказывает своим обычным глу­ховатым голосом, мягко, как бы удивленно:

-        Второе мое воспоминание связано с Тургаем. Этот городок, районный центр, стоит на возвышенном месте. Подним речка, все улицы круто спускаются к ней. Мы, ребятишки, бежим босиком к реке. А на улицах люди, много взрослых людей. Они идти не могут, ползут на четвереньках. Еле-еле, из последних сил. Отдохнут в изнеможении и снова царапают землю ногтями. А некоторые уже недвиж­ны, лежат на дороге как бревна. Мы через них переступа­ем. Пока спустишься к реке, через несколько трупов надо перешагнуть, Там, у воды, забивают скот. К этой бойне и ползут голодные. Кто доберется - пьет кровь животных..

Во-о-от. А теперь третье воспоминание. Жили мы во дворе райпотребсоюза, где работал нагагии - дядя, старшин брат матери. Двор широкий, огороженный, с тяжелыми во­ротами, всегда запертыми. Тут и скот, совсем небольшое стадо, но его надо беречь. Иначе все пропадут, кто кормит­ся в столовой. Там дают какую-то похлебку, из чего она, не разобрать. Мой братишка - он был старше меня на де­сять лет, потом погиб на войне - таскает варево большими ведрами. Поешь - в животе вроде не пусто... А со двора нас, малых, уже не выпускают. Строго-настрого запретили выходить. Глядим в шсли ворот, что там на улице. Любо­пытно! Напротив старый глиняный дуват, у него люди. Кто прислонился спиной, кто вповалку лежит. Ждут... Скот волворс истощенный, едва не падает с ног. У коров рождают­ся мертвые телята, у овец — мертвые ягнята. Их туши, как и павший скот, вытаскивают за ворота. И люди накидыва­ются на это. Тут же поедают, разрывая руками...

Помню, выбежал я однажды погулять - не уследили... И тут же меня схватили чьи-то руки. Слабые, чую, но дер­жат как-то цепко. Я - вырываться. А сколько мне было... ну, года четыре или чуть больше. Хорошо, бабушка на по­мощь подоспела, крик подняла. После несколько раз на день наказывала: не ходи за ворота - съедят...

Он сидит, слегка потупив голову, тянется за сигарета­ми. Молчит, глядит в окно.

- Вот такие самые первые воспоминания детства... Вы­жили только потому, что отец — он грамотными был - и дядя работали в потребсоюзе... А потом я немного подрос. Тридцать четвертый год помню довольно отчетливо. Мы по-прежнему жили в Тургае. Людям полегче стало; тем, кто уцелел, помогали продовольствием. Привозили откуда-то... Но вообще трудно еще жилось. Появились у нас в Тургае ссыльные (казахи выговаривали это слово - ссельные). Убийцы Кирова. Человек тридцать, разных национально­стей. Голодные, страшные, работы им никакой, бродят ку­чей по улицам. Детишки, конечно, сбегались на них смот­реть. Однажды и я пошел, забыл про наказ бабушки. Тут они за мной и погнались - двое или трое огромных мужи­ков. Напугали до смерти, не знаю, как и ноги унес. У са­мых ворот догнали; но дядя и бабушка отбили. Спасли...

Перед войной, когда мне было уже лет десять, как-то поехали мы на арбе за топливом. Кустарники, камыши, сухая трава - все в топку шло. Едва выехали за город, дере­вянные колеса стали скрипеть, переваливаться через что-то. Почва вроде ровная, песок - а тяжело едется. И этот скрип - странный, нехороший, слух режет. Я соскочил с телеги, а в песке кругом кости. Кто их тут разбросал? Рвем траву, собираем сухие ветки - и всюду кости, кости. Или на по­верхности валяются, или чуть-чуть песком занесло. Потом черепа стали попадаться, человеческие. Да это же люди, ду­маю, сколько же их здесь полегло? Дома рассказал. Стар­шие пояснили: это голодные в город шли и умирали по дороге. Хоронить их было некому, так и лежали кругом мертвецы...

А мы все время за городом: то траву косишь, то дрова собираешь, то играешь где-нибудь на сопках - мальчишки ведь не успокоятся, пока все вокруг жилья не разведают. Так, веришь или нет, весь Тургай был в кольце человечес­ких костей. Должно быть, обессиленные люди сходились, сползались к районному центру, надеясь хоть там раздо­быть съестное и уберечься от голодной смерти..,

А мы так и не вернулись в свой аул. Некуда было воз­вращаться...

Мы курим. Лицо моего собеседника как и прежде бес­страстно, будто говорил он мне обычные веши. Лишь взгляд отрешен...

- ...Бывает, задумаешься о том времени, и вспомина­ется Габит Мусретюв. Мы познакомились году в 58-м, ког­да нынешнего классика казахской литературы почти не пе­чатали. Обвиняли его тогда в различных идеологических прегрешениях и даже из партии исключали на довольно дол­гое время. А я был в ту пору молодым редактором в изда­тельстве. Однажды Габеке подзывает меня к себе. «Ты от­куда, джигит?* - «Из Тургая». - «Тем лучше... Пойдемка со мной, узнаешь кое-что про свой Тургай».

Был он в хорошем настроении, шутил, несмотря на все передряги. Сейчас думаю: потому и смеялся, что силен был духом, не хотел поддаваться своим критиканам. И, навер­ное, под настроение рассказал он мне тогда смешной слу­чай.

«Летом 34-го было дело... - В глазах веселые искры, Улыбается, и вдруг помрачнел, сделался угрюмым. - Го­лодно кругом, народ истощен, продпомоши не хватает, хозяйство в упадке. Крайком направил меня в Актюбинск. Приезжаю, а в обкоме вес страшно перепуганы. В чем дело? Оказывается, Киров к ним едет.

-    Ну, и чего боитесь?

-    А что мы ему покажем?! - вытаращили они глаза. -
Увидит, что здесь творится, задаст нам!

-    Помощи просите, люди же бедствуют...

-    Э, какая там помощь! В глаза ему взглянуть боязно...

И yiокорили они меня, - усмехнулся Габен, - пойти и встретить Кирова. А сами попрятались кто куда...

Ну, встретил я гостя, познакомились, и вскоре поехали мы, по его настоянию, в твой Тургай. По дороге я. расска­зывал ему о казахской истории, обычаях. Подъезжаем к са­мой границе твоего Тургая... - тут Мусрепов принялся ве­село хохотать, - ...подъезжаем, а там. впереди, виднеется какое-то черное пятно. Что такое? Жара, миражи дрожат над землей... не разобрать. Вроде бы четырехугольный ка­мень и крупная птица на нем сидит. Странная, знаешь ли, птица! Побольше орла и дрофы! То исчезнет куда-то, то вновь на черный камень усядется. Подъехали поближе, а птица и вовсе куда-то пропала. Как испарилась в горячем воздухе.

Подкатили мы еще ближе и наконец разглядели, в чем дело. Да это же машина в степи стоит! Земляки твои нас встречают, тургайское районное начальство. Спешили, спе­шили навстречу, да не доехали: вода у них в радиаторе вы­кипела. Джигиты в нашей машине догадались, смеются: «Изобретательный народ эти тургайцы! Чуть что, на капот по очереди забираются. А мы-то думали - птица!»

Киров поначалу ничего не понимал.

-  Эй, братцы, - спрашивает, - зачем же вы на маши­ну все время взбирались?

Тургайскис руководители покраснели, опустили глаза. Он в недоумении замолчал... и вдруг как примется хохо­тать. За живот схватился, чуть по земле не катается...

-       Вот они, твои тургайцы!.. - закончил Мусрепов по­чему-то печальным тихим голосом. И надолго замолчал. Потом пристально посмотрел на меня, с угрюмой горечьюв глазах, и говорит: - Как-нибудь тебе еще одну историю расскажу. Тоже про твой Тургай...»

С той поры началось наше близкое знакомство, и про­должалось оно почти три десятилетия. Не помню в точнос­ти когда, но позже Габеке исполнил обещанное. Сколько лет прошло, а, кажется, слово в слово помню его рассказ...

Голос Гафу Каирбекова стал еще тише и задумчивей.

- ...В 32-м Казахстан был охвачен ужасным голодом. Мусрепов с четырьмя товарищами написал письмо в край­ком. О перегибах в коллективизации. Ну, и обвинили их всех в национализме. «Мы думали, - сказал Габеке, - ко­нец нам пришел. Что для него наши жизни, для этого палача с окровавленным мечом в руке...»

Зима в том году была ранняя, Алма-Ату еще в октябре занесло снегом. Н вот вызывают Мусрепова в крайком.

«Что ж, поезжай в Тургай, если ты так переживаешь за свой народ, - с усмешкой обращается к нему Голощскин. - Своими глазами убедишься, что никакого голода там нет».

Мусрепов поехал. Дали ему в попутчики, непонятно за­чем, одного крайкомовского чиновника. Кое-как, с боль­шими трудностями, добрались до Кустаная. Там стояла лю­тая зима. Пришли в исполком. Его председателем был че­ловек, не по своей воле оказавшийся в Казахстане. «Э-э, -говорит, - да вы такие же ссыльные, как я. Куда же вас понесло? Дорога безлюдная, бураны метут, а до Батпакка-ры полтыщи верст. Замерзнете. Или съедят вас». Спокойно так это все произносит и, видно, не шутит. «Да и к тому же, - добавляет, - ехать не на чем. Все съел джут. В ис­полкоме две лошади, на которых меня возят. Ладно, так и быть, коли настаиваете, уступлю их вам. Но без вооружен­ного охранника не отпущу. Жизнью рискуете...»

Дальше они поехали на санях в сопровождении двух вооруженных людей (у кучера тоже была винтовка).

За аулом Аулие-Коль в степи начался буран. Тучи снеж­ной пыли застилают солнце, переметают дорогу. Сбились они с пути, лошади встали. И вдруг Мусрепов замечает: в стороне что-то торчит из сугробов, словно корявые сучья саксаула. Он соскочил с саней и подошел. Под снегом ле­жали трупы людей. Вперемешку, вповалку. Зашагал дальше и увидел трупы, собранные в кучу и уложенные штабеля-Ми. «Они были, как вышки на пикетах... - сказал Габен. - Благодаря им и отыскали дорогу, трупы высились по обе­им ее сторонам. Ничего страшнее я не видел...» Тут Мусрепов тяжело передохнул и продолжил: «Слана Аллаху, нам не попались навстречу люди, иначе ни от ло­шадей, ни от нас самих ничего бы не осталось. Мы это поняли. И про себя еще раз поблагодарили председателя ис­полкома за то, что едой обеспечил, дал для коней овса. Про­пали бы... Я всегда поминаю добрым словом его дух, что давным-давно покоится в лучшем мире...»

Выбрались они из сугробов и поехали по этой дороге мертвых. Впереди лежали совершенно пустые аулы. Провод­ник из местных называл номера этих селений - номерами только и отличались: нигде не осталось ни души. Подъеха­ли к необычному для глаз казаха городку из юрт. С нача­лом коллективизации множество таких возникло по степи. Юрты составлены зачем-то в ряды, и на каждой номер по­вешен, словно бы это городской дом на городской улице. Кибитки просторные, новые, из белой кошмы - кучер по­яснил, что совсем недавно их у местных баев отобрали. Еще два-три месяца назад, добавил он, здесь было многолюдно. Теперь же стояла мертвая тишина. Ни звука, только позем­ка шуршит. Мертвый город из белых юрт на белом снегу.

Заходят в одну юрту, в другую: все вещи на месте, а люден нет. Жизнь как будто бы в одно мгновение остано­вилась, и народ куда-то исчез.

Мусрепова особенно поразила одна богатая шестикры­лая кибитка. Она была убрана яркими шелковыми одеяла­ми и атласными подушками, ворсистыми коврами с тон­ким узором. Вещи, собранные посредине, лежали вьюком, будто хозяева секунду назад вышли ив дома и вот-вот сно­ва войдут. Но это лишь на первый взгляд. Кошмы и ков­ры на полу все промерзли, и снег сыплет через открытый тундик - отверстие в куполе.