«Жажда нового, перемен так сильна, что сказать труд­но. ...Приятель мой постоянно меняет расписание своих за­нятий... Нас двое было с конца лета. Двое и теперь... Не надоели друг другу, нет, не ссоримся, не (не разобрано) друг друга. Но оба скучаем по людям. Просто хочется (побыть) в толпе... Я не писал тебе ни разу, что мы с приятелем во многом разнимся. Это, конечно, неплохо. По крайней мере, иногда возникают споры... Споры у нас возникают по раз­ным поводам. В вопросах политики мы почти не спорим, тут много единомыслия... Оба жаждем полноты бытия»".Жизнь двух ссыльных друзей в Селиванихе, судя по всему, была весьма свободной и отнюдь не обделена чело­веческими радостями - рыбалкой, охотой. 22 марта 1914 года Свердлов пишет к К. А. Эгон-Бессер:«...Попал я на промысловое место. Добывается здесь пе­сец, лисица, росомаха. Для промысла особых познаний не требуется. Вот мы с приятелем бросили «пометы» на зверей. Через день приходится ходить на голицах за 9-10 верст. Пого­да чудесная, природа иосхититсльпая, воздух - прелесть.Кругом остяки, тунгусы, юраки. Есть очень занятные фигуры» .Письма к жене, К. Т. Новгородцевой, более откро­венны. 27-29 июня 1914 года Яков Михайлович пишет из Курсйки о своем друге Жорже особенно пространно (обычно ему посвящалось несколько строк). Он обеспоко­ен, и всерьез:«Несколько дней пробыл с Ж. С ним дело плохо. Он стал форменным неврастеником и становится мизантропом.При хорошем отношении к людям вообще, к абстрактным людям, он безобразно придирчив к конкретному человеку, с которым ему приходится соприкасаться. В результате -контры со всеми. Конечно, кроме меня, ибо я-то хорошо знаю, какой это хороший парень, какая хорошая душа у него. Пришел к тому выводу, что ему положительно невоз­можно жить долго вдхти от кипучей жизни. Он портится, создает сам себе невыносимые условия существования.Скверно, что у пего почти нет личных связей, даже меньше, чем у меня. Его угнетает забвение друзей, хотя он и не говорит об этом. Ведь до сих пор ему почти ничего никто не посылает. Пока была его сестра в Питере, было все же лучше. Надо бы перетащить его в лучшее место. Но как это сделать? Пусть это будет тоже дыра, но такая, где ему пришлось бы прилагать усилия просто в «борьбе за су-шествование». Был бы хотя какой-нибудь исход для его энергии... Пока же я просил бы тебя переписываться с ним. Он переносит хорошее отношение ко мне на тебя и ребя­ток. Просто дружеское письмо в здешних условиях значит очень много. Если можно будет, пошли ему одну-две бел­летристические книжки. Хорошо стихотворения. Кроме меня, ему не с кем и просто поговорить, не то что по душам! В то же время у него масса бодрости, оптимизма в вопро­сах общественных! При мне он получил твое письмо и был зело обрадован. Но довольно о нем.Часто пишет мне лишь Берта».Обратим внимание на это последнее имя.'Речь идет о Берте Иосифовне Перельман. Будучи членом Московского совета большевиков в 1903 году, она вместе с Голощеки-ным и Свердловым была арестована и сослана в Нарым-ский край. После революции работала в Самаре и Сверд­ловске. Это была жена Голощекина, которую он оставил в 1911 году с малолетним сыном на руках. Свердлов нередко упоминал ее имя в письмах к жене. 19 января 1914 года он сообщал о том, что Берта Иосифовна «поступила в школу кройки и шитья, через 2-3 месяца сможет зарабатывать. Она ведь когда-то была модисткой, но около 10 лет не ра­ботала и все перезабыла».В сентябре 1914 года Свердлова вновь перевели а Се-ливаниху. Он поселился с Голощекиным в изберыбака и охотника Самойлова. 2 октября он пишет жене:«Месяца два, по всей видимости, проживу вместе с Ж.,

_м возможен и отъезд обратно в Курейку... Пока же го-им немного и спорим... Часто будем ходить в Монасе за телеграммами, а часто нам сообщают о выдаю­щийся известиях через попутчиков»".

На Западе шла кровопролитная война, русские солдаты гибчи на фронте... Б Селиванихе жизнь не изменилась, но и тут свои проблемы.

27 октября - жене:

«Живу пока с Ж- ...Не реже раза в неделю я или Ж. бы­ваем в Монастырском... В Ж. много будирующего материа­ла. С этой стороны он как бы моложе, менее устал, чем я.

Езда на собаках все же немного утомляет. А у нас свои две возовые собаки... На таких двух псинах можно ездить и за продуктами, и за водой, и за дровами. В этом году дров не покупаем. Сами режем в лесу и привозим. Поставил я улочку на реке и поймал пока только одну ры­бину «тайменя», весом в пуд с лишним... Ходил несколько раз собирать красную смородину. Она теперь замерзла, вку­сом вроде клюквы нашей стала, только нежнее, лучше. Так и до вечера доходит, сядешь за книжку, посидишь, да и спать. И никакой такой товарищеской или даже просто ин­теллигентной среды вне нас двоих нет. Особенно не зави­дуй, родная...» 16 ноября 1914 года - ей же:

«...Я дошел до полной мозговой спячки... В первый ме­сяц жизни с Ж. я лишь изредка замечал у себя пробужде­ние мысли...

Немало содействовала жизнь с Ж. пробуждению. Он че­ловек довольно живой. У него возникает куча вопросов, которые он пытается разрешить беседами... Теоретически я, несомненно, старше, и много вопросов, на которые он только что натолкнулся, уже не привлекают моего внимания. Все же не думай, что так уже хорошо вдвоем, что у нас тут живая товарищеская атмосфера...

Наши разговоры вертятся главным образом вокруг вой­ны... Огромная европейская война... должна провести оп­ределенную линию между временем до войны и после нее». 12 января 1915 года - ей же:

«...Второй день я на отдельной квартире. Не думай, что после ссоры с Ж. Ничего похожего. Мы по-прежнему не раздельны. Но отдельные квартиры все же лучше. У нас была общая квартира из двух крошечных комнаток. Зани­маться приходилось .в одной, ибо вторая, кухня, очень не­уютная. Привычки у нас неодинаковые. Он ложится всегда регулярно в 12 часов. Я же и раньше, но обычно часа на два позже. Он не может спать. Я уходил на кухню... Но и это мешало... Частенько заговаривались по нескольку ча­сов... По-прежнему обедаем и ужинаем вместе, и все хо­зяйство общее, как и раньше» ".

Вскоре переписка не понадобилась. Клавдия Петровна приехала к мужу, и они поселились в Монастырском, за­жили семьей. «Здоровье сто в Селиванихе постепенно улуч­шилось, - вспоминала она, - хотя и здесь жизнь была не­сладка. Продукты стоили невероятно дорого, мизерного по­собия едва хватало на полуголодную жизнь... Хлеба, круп, овощей ссыльные почти не имели, не было иного мяса, кро­ме оленины, не было яиц, муки. Редкостью считалось мас­ло, картошка, молоко. Трудно было достать сахар, соль, спички, табак».

С молоком и маслом чуть позже наладилось: Свердло­вы обзавелись коровой.

«Неизменно бывали у нас Яков Ефимович Боград, Бо­рис Иванов, Жорж Голощекин, который вслед за Яковом Михайловичем перебрался из Селиванихи в Монастырское... и др. ссыльные. Часто после серьезных бесед и лекций мы шли всей гурьбой в тайгу... В морозной тиши лились ши­рокие, вольные русские песни или гремели боевые гимны революционного пролетариата той поры, из которых мы осо­бенно любили «Варшавянку», «Красное знамя». Ссыльных набралось в Монастырском пятнадцать-двадцать человек, и дом Свердловых стал центром их по­литической учебы. Б. И. Иванову запомнилась встреча но­вого года:

«Мы - я, Долбешкин, Булатов, Голощекин, Боград, Яков и Клавдия: Свердловы, Валентина Сергушева, Иван Петухов и другие - сегодня встречаем 1916 год. Сегодня Яков Михайлович у нас за главного повара. Сотни три пель­меней из оленьего мяса стоят готовые к варке в сенях его дома. Два стола в его комнате накрыты газетной бумагой, и на них аппетитно блестят мороженые омули, оленина. Два чайника с кирпичным чаем готовы...